Воскресное чтение: стихотворение Иосифа Бродского «Декабрь во Флоренции» (1976)

Флоренция (итал. Firenze)

Текст: Ольга Неупокоева

Фото: Riccardo Trezzi (unsplash.com)

13.12.2020

Воскресное чтение: стихотворение Иосифа Бродского «Декабрь во Флоренции» (1976).

Комментарий

Стихотворение «Декабрь во Флоренции» (1976) было написано Бродским после посещения Флоренции в декабре 1975 года. На момент написания поэт уже четыре года находился в вынужденной эмиграции. Эпиграфом к стихотворению Бродский взял строку «Этот, уходя, не оглянулся…» из стихотворения Анны Ахматовой «Данте» (1936).

«Он и после смерти не вернулся

В старую Флоренцию свою.

Этот, уходя, не оглянулся,

Этому я эту песнь пою <…>»

Как и Бродский, Данте Алигьери был вынужден бежать из родного города и не вернулся даже после смерти: гробница, которую флорентийские власти установили в базилике Санта-Кроче пустует — прах Данте покоится в Равенне, где великий итальянский поэт провёл последние годы жизни. Незадолго до смерти (поэт скончался в 1321 году) власти Флоренции предложили Данте вернуться при условии, что он признает себя политическим преступником и примет участие в процессии покаяния, предписывающей ему пройти со свечкой в руках по улицам города и, встав на колени, попросить у Флоренции прощения. Данте, конечно, отверг это предложение:

«Разве я не могу смотреть на солнце и звёзды с любого места на земле? Разве я не могу размышлять о великих вопросах в любом месте под небом? Зачем же мне подвергаться постыдной и унизительной процедуре перед народом Флоренции?» (из письма Данте).

«Не оглянулся», потому что предпочёл изгнание унижению. Говоря о великом итальянском поэте, Бродский думает и о своей судьбе — возвращение невозможно и для русского изгнанника:

«И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,

подрывную активность, бродяжничество, менаж-

а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,

тыча в меня натруженными указательными: “Не наш!”» (строки из стихотворения Бродского «Развивая Платона», написанного в том же 1976 году).

«Декабрь во Флоренции» состоит из девяти строф, соответствующих девяти кругам Ада «Божественной комедии» Данте. Каждая строфа, в свою очередь, состоит из девяти строк с рифмовкой aaabbbccc — тотальный вариант терцины․ Бродский воспроизводит структуру дантовского «Ада», как повествования и как пространства. Комментарий самого поэта:

«Стихотворение — дантовское в определённом смысле. То есть употребляются, так сказать, тотальные терцины. И рифмы — довольно замечательные. Я помню, когда написал, был в полном восторге от себя, от своих рифм. Не помню, в связи с чем я оказался во Флоренции. Было действительно холодно, сыро. Я там ходил, на что-то смотрел. Когда пишешь стихи о каком-нибудь месте, пишешь так, как будто там живёшь, — не знаю, ставил ли я такую задачу сознательно. Но в таком случае, если стихотворение написано, даже уехав из этого места, ты в нём продолжаешь жить. Ты это место не то что одомашниваешь, а становишься им. Мне всегда хотелось писать таким образом, будто я не изумлённый путешественник, а путешественник, который волочит свои ноги сквозь. Это отвечает тому, что происходит на деле. Сначала ты бежишь в галерею Уффици, туда-сюда, смотришь на их мэрию — на Синьорию, входишь в Casa di Dante [Дом-музей Данте Алигьери. — Прим. Итальянские Слова], но главное, что происходит, — ты тащишь свои кости вдоль Арно. И даже на автобус не очень-то можешь сесть, потому что не уверен, куда он тебя отвезёт. И как-то такси брать неохота, потому что не такие уж большие концы. Вообще не знаешь, что произойдёт дальше, и тебе холодно».

Текст подготовлен с использованием следующих материалов: «О поэзии Иосифа Бродского», Михаил Крепс (1984); «По “следам” Данте. Комментарий к стихотворению И. Бродского “Декабрь во Флоренции”», Анаит Татевосян; «Перечитывая “Декабрь во Флоренции”», Денис Ахапкин.

«Декабрь во Флоренции», Иосиф Бродский

И этот, уходя, не оглянулся…

Анна Ахматова

I

Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но

ты не вернёшься сюда, где, разбившись попарно,

населенье гуляет над обмелевшим Арно,

напоминая новых четвероногих. Двери

хлопают, на мостовую выходят звери.

Что-то вправду от леса имеется в атмосфере

этого города. Это — красивый город,

где в известном возрасте просто отводишь взор от

человека и поднимаешь ворот.

II

Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые

сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и

твой подъезд в двух минутах от Синьории

намекает глухо, спустя века, на

причину изгнанья: вблизи вулкана

невозможно жить, не показывая кулака; но

и нельзя разжать его, умирая,

потому что смерть — это всегда вторая

Флоренция с архитектурой Рая.

III

В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли

тени. На Старом Мосту — теперь его починили —

где бюстует на фоне синих холмов Челлини,

бойко торгуют всяческой бранзулеткой;

волны перебирают ветку, журча за веткой.

И золотые пряди склоняющейся за редкой

вещью красавицы, роющейся меж коробок

под несытыми взглядами молодых торговок,

кажутся следом ангела в державе черноголовых.

IV

Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцо

петли, клинышки букв и, потому что скользко,

в запятые и точки. Только подумать, сколько

раз, обнаружив «м» в заурядном слове,

перо спотыкалось и выводило брови!

То есть, чернила честнее крови,

и лицо в потёмках, словами наружу — благо

так куда быстрей просыхает влага —

смеётся, как скомканная бумага.

V

Набережные напоминают оцепеневший поезд.

Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс.

Тело в плаще, ныряя в сырую полость

рта подворотни, по ломаным, обветшалым

плоским зубам поднимается мелким шагом

к воспалённому нёбу с его шершавым

неизменным «16»; пугающий безголосьем,

звонок порождает в итоге скрипучее «просим, просим»:

в прихожей вас обступают две старые цифры «8».

VI

В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки

привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке;

ощущая нехватку в терцинах, в клетке

дряхлый щегол выводит свои коленца.

Солнечный луч, разбившийся о дворец, о

купол собора, в котором лежит Лоренцо,

проникает сквозь штору и согревает вены

грязного мрамора, кадку с цветком вербены;

и щегол разливается в центре проволочной Равенны.

VII

Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери

хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли

проживаешь жизни, смотря по вере,

вечером в первой осознаешь: неправда,

что любовь движет звёзды (Луну — подавно),

ибо она делит все вещи на два —

даже деньги во сне. Даже, в часы досуга,

мысли о смерти. Если бы звёзды Юга

двигались ею, то — в стороны друг от друга.

VIII

Каменное гнездо оглашаемо громким визгом

тормозов; мостовую пересекаешь с риском

быть за{п/к}лёванным насмерть. В декабрьском низком

небе громада яйца, снесённого Брунеллески,

вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске

куполов. Полицейский на перекрёстке

машет руками, как буква «ж», ни вниз, ни

вверх; репродукторы лают о дороговизне.

О, неизбежность «ы» в правописаньи «жизни»!

IX

Есть города, в которые нет возврата.

Солнце бьётся в их окна, как в гладкие зеркала. То

есть, в них не проникнешь ни за какое злато.

Там всегда протекает река под шестью мостами.

Там есть места, где припадал устами

тоже к устам и пером к листам. И

там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;

там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,

на языке человека, который убыл.

1976