«Кто не видал Венеции в апреле, тому едва ли знакома вся несказанная прелесть этого волшебного города…» — отрывок из романа Ивана С. Тургенева «Накануне» (1860)

Картина: «Вид на Дворец дожей», Каналетто (1755; Галерея Уффици, Флоренция)

28.02.2021

Отрывок из романа Ивана Сергеевича Тургенева «Накануне» (1860)

“Кто не видал Венеции в апреле, тому едва ли знакома вся несказанная прелесть этого волшебного города. Кротость и мягкость весны идут к Венеции, как яркое солнце лета к великолепной Генуе, как золото и пурпур осени к великому старцу — Риму. Подобно весне, красота Венеции и трогает и возбуждает желания; она томит и дразнит неопытное сердце, как обещание близкого, не загадочного, но таинственного счастия. Всё в ней светло, понятно, и всё обвеяно дремотною дымкой какой-то влюблённой тишины: всё в ней молчит, и всё приветно; всё в ней женственно, начиная с самого имени: недаром ей одной дано название «Прекрасной». Громады дворцов, церквей стоят легки и чудесны, как стройный сон молодого бога; есть что-то сказочное, что-то пленительно странное в зелёно-сером блеске и шелковистых отливах немой волны каналов, в бесшумном беге гондол, в отсутствии грубых городских звуков, грубого стука, треска и гама. «Венеция умирает, Венеция опустела», — говорят вам её жители; но, быть может, этой-то последней прелести, прелести увядания в самом расцвете и торжестве красоты, недоставало ей. Кто её не видел, тот её не знает: ни Каналетто [Каналетто — прозвище итальянского художника-ведутиста Джованни Антонио Каналя (1697–1768). — Прим. Итальянские Слова], ни Гварди [Франческо Гварди (1712–1793) — венецианский живописец. — Прим. Итальянские Слова] (не говоря уже о новейших живописцах) не в силах передать этой серебристой нежности воздуха, этой улетающей и близкой дали, этого дивного созвучия изящнейших очертаний и тающих красок. Отжившему, разбитому жизнию не для чего посещать Венецию: она будет ему горька, как память о несбывшихся мечтах первоначальных дней; но сладка будет она тому, в ком кипят ещё силы, кто чувствует себя благополучным; пусть он принесёт своё счастие под её очарованные небеса, и как бы оно ни было лучезарно, она ещё озолотит его неувядаемым сиянием.

Гондола, в которой сидели Инсаров и Елена, тихонько минула Riva dei Schiavoni [Riva degli Schiavoni — Набережная Скьявони или Славянская набережная — главная набережная Венеции. — Прим. Итальянские Слова], Дворец дожей, Пиаццетту и вошла в Большой канал. С обеих сторон потянулись мраморные дворцы; они, казалось, тихо плыли мимо, едва давая взору обнять и понять все свои красоты. Елена чувствовала себя глубоко счастливою; в лазури её неба стояло одно тёмное облачко — и оно удалялось: Инсарову было гораздо лучше в тот день. Они доплыли до крутой арки Риальто и вернулись назад. Елена боялась холода церквей для Инсарова; но она вспомнила об академии delle Belle arti [Изящных искусств. — Прим. Итальянские Слова] и велела гондольеру ехать туда. Они скоро обошли все залы этого небольшого музея. Не будучи ни знатоками, ни дилетантами, они не останавливались перед каждой картиной, не насиловали себя: какая-то светлая весёлость неожиданно нашла на них. Им вдруг всё показалось очень забавно. (Детям хорошо известно это чувство.) К великому скандалу трёх посетителей — англичан, Елена хохотала до слёз над святым Марком Тинторета, прыгающим с неба, как лягушка в воду, для спасения истязаемого раба; с своей стороны, Инсаров пришёл в восторг от спины и икр того энергического мужа в зелёной хламиде, который стоит на первом плане тициановского «Вознесения» и воздымает руки вослед Мадонны; зато сама Мадонна — прекрасная, сильная женщина, спокойно и величественно стремящаяся в лоно Бога Отца, — поразила и Инсарова и Елену; понравилась им также строгая и святая картина старика Чима да Конельяно.

«Чудо святого Марка», Якопо Тинторетто (1548; Галерея Академии, Венеция)

«Вознесение Марии», Тициан (1516–1518; Собор Санта-Мария Глориоза деи Фрари, Венеция)

Выходя из академии, они ещё раз оглянулись на шедших за ними англичан с длинными, заячьями зубами и висячими бакенбардами — и засмеялись; увидали своего гондольера с куцею курткой и короткими панталонами — и засмеялись; увидали торговку с узелком седых волос на самой вершине головы — и засмеялись пуще прежнего; посмотрели, наконец, друг другу в лицо — и залились смехом, а как только сели в гондолу — крепко, крепко пожали друг другу руку. Они приехали в гостиницу, побежали в свою комнату и велели подать себе обедать. Весёлость не покидала их и за столом. Они потчевали друг друга, пили за здоровье московских приятелей, рукоплескали камериеру за вкусное блюдо рыбы и всё требовали от него живых frutti di mare [Плоды / дары моря; морепродукты. — Прим. Итальянские Слова]; камериере пожимался и шаркал ногами, а выходя от них, покачивал головой и раз даже со вздохом шепнул: «poveretti!» («бедняжки!»). После обеда они отправились в театр.

В театре давали оперу Верди, довольно пошлую, сказать по совести, но уже успевшую облететь все европейские сцены, оперу, хорошо известную нам, русским, — «Травиату» [«La traviata» (буквально: «Заблудшая; сбившаяся с пути») — опера итальянского композитора Джузеппе Верди (1813–1901). — Прим. Итальянские Слова]. Сезон в Венеции минул, и все певцы не возвышались над уровнем посредственности; каждый кричал, во сколько хватало сил. Роль Виолетты исполняла артистка, не имевшая репутации и, судя по холодности к ней публики, мало любимая, но не лишённая дарования. Это была молодая, не очень красивая, черноглазая девушка с не совсем ровным и уже разбитым голосом. Одета она была до наивности пёстро и плохо: красная сетка покрывала её волосы, платье из полинялого голубого атласа давило ей грудь, толстые шведские перчатки восходили до острых локтей; да и где ж было ей, дочери какого-нибудь бергамского пастуха, знать, как одеваются парижские камелии! И держаться на сцене она не умела; но в её игре было много правды и бесхитростной простоты, и пела она с той особенной страстностью выражения и ритма, которая даётся одним италиянцам. Елена и Инсаров сидели вдвоём в тёмной ложе, возле самой сцены; игривое расположение духа, которое нашло на них в академии delle Belle arti, всё ещё не проходило. Когда отец несчастного юноши, попавшего в сети соблазнительницы, появился на сцене в гороховом фраке и взъерошенном белом парике, раскрыл криво рот и, сам заранее смущаясь, выпустил унылое басовое тремоло, они чуть оба не прыснули… Но игра Виолетты подействовала на них.

Этой бедной девушке почти не хлопают, — сказала Елена, — а я в тысячу раз предпочитаю её какой-нибудь самоуверенной второстепенной знаменитости, которая бы ломалась и кривлялась и всё била бы на эффект. Этой как будто самой не до шутки; посмотри, она не замечает публики.

Инсаров припал к краю ложи и пристально посмотрел на Виолетту.

Да, — промолвил он, — она не шутит: смертью пахнет.

Елена умолкла.

Начался третий акт. Занавес поднялся… Елена дрогнула при виде этой постели, этих завешенных гардин, стеклянок с лекарством, заслонённой лампы… Вспомнилось ей близкое прошедшее… «А будущее? а настоящее?» — мелькнуло у ней в голове. Как нарочно, в ответ на притворный кашель актрисы раздался в ложе глухой, неподдельный кашель Инсарова… Елена украдкой взглянула на него и тотчас же придала своим чертам выражение безмятежное и спокойное; Инсаров её понял и сам начал улыбаться и чуть-чуть подтягивать пению.

Но он скоро притих. Игра Виолетты становилась всё лучше, всё свободнее. Она отбросила всё постороннее, всё ненужное и нашла себя: редкое, высочайшее счастие для художника! Она вдруг переступила ту черту, которую определить невозможно, но за которой живёт красота. Публика встрепенулась, удивилась. Некрасивая девушка с разбитым голосом начинала забирать её в руки, овладевать ею. Но уже и голос певицы не звучал, как разбитый: он согрелся и окреп. Явился «Альфредо»; радостный крик Виолетты чуть не поднял той бури, имя которой fanatismo и перед которой ничто все наши северные завывания… Мгновение — и публика опять замерла. Начался дуэт, лучший нумер оперы, в котором удалось композитору выразить все сожаления безумно растраченной молодости, последнюю борьбу отчаянной и бессильной любви. Увлечённая, подхваченная дуновением общего сочувствия, с слезами художнической радости и действительного страдания на глазах, певица отдалась поднимавшей её волне, лицо её преобразилось, и перед грозным призраком внезапно приблизившейся смерти с таким, до неба достигающим, порывом моленья исторглись у ней слова: «Lascia mi vivere… morir sì giovane!» («Дай мне жить… умереть такой молодой!»), что весь театр затрещал от бешеных рукоплесканий и восторженных криков.

«Прощайте, прошлого отрадные и дивные мечты» — ария Виолетты из оперы Джузеппе Верди «Травиата» (Лондонская Королевская опера)

Елена вся похолодела. Она начала тихо искать своей рукою руку Инсарова, нашла её и стиснула её крепко. Он ответил на её пожатие; но ни она не посмотрела на него, ни он на неё. Это пожатие не походило на то, которым они, несколько часов тому назад, приветствовали друг друга в гондоле.

Они поплыли в свою гостиницу опять по Canal Grande [Большому каналу. — Прим. Итальянские Слова]. Ночь уже наступила, светлая, мягкая ночь. Те же дворцы потянулись им навстречу, но они казались другими. Те из них, которые освещала луна, золотисто белели, и в самой этой белизне как будто исчезали подробности украшений и очертания окон и балконов; они отчетливее выдавались на зданиях, залитых лёгкой мглою ровной тени. Гондолы с своими маленькими красными огонёчками, казалось, ещё неслышнее и быстрее бежали; таинственно блистали их стальные гребни, таинственно вздымались и опускались вёсла над серебряными рыбками возмущённой струи; там, сям коротко и негромко восклицали гондольеры (они теперь никогда не поют); других звуков почти не было слышно. Гостиница, где жили Инсаров и Елена, находилась на Riva dei Schiavoni; не доезжая до неё, они вышли из гондолы и прошлись несколько раз вокруг площади Святого Марка, под арками, где перед крошечными кофейными толпилось множество праздного народа. Ходить вдвоём с любимым существом в чужом городе, среди чужих, как-то особенно приятно: всё кажется прекрасным и значительным, всем желаешь добра, мира и того же счастия, которым исполнен сам…”

1860 г.

Путешествие по Венеции Каналетто (видео американского аукционного дома Sotheby’s)