Миф об Амуре и Психее (Апулей). Часть III

Изображение: «Сёстры Психеи дают ей светильник и бритву», Лука Джордано (1697)

28.02.2020

Начало мифа здесь.

Миф об Амуре и Психее (перевод с латинского М.А. Кузмина). Часть III

«Меж тем неведомый Психее супруг снова убеждает её в ночных своих беседах:

“Видишь ли, какой опасности ты подвергаешься? Судьба издалека начала бой, и если очень крепких ты не примешь мер предосторожности, скоро лицом к лицу с тобой сразится. Коварные девки эти всеми силами готовят против тебя гибельные козни, и главная их цель — уговорить тебя узнать мои черты, которые, как я тебя уже не раз предупреждал, увидевши, не увидишь больше. Итак, если через некоторое время ламии (Ламии — сказочные чудовища, пожиравшие по ночам юношей и пившие их кровь. Так же назывались в народных преданиях злые колдуньи. — Прим. переводчика) эти негодные, полные злостных планов, придут сюда, — а они придут, знаю это, — то не говори им ни слова. Если же, по прирождённой простоте твоей и по нежности душевной, сделать этого ты не сможешь, то по крайней мере не слушай никаких речей про своего мужа и не отвечай на них. Ведь скоро семья наша увеличится, и детское ещё чрево твоё носит в себе новое дитя для нас — божественное, если молчанием скроешь нашу тайну, если нарушишь секрет — смертное”.

Психея при вести этой от радости расцвела и, утешенная божественным отпрыском, в ладоши захлопала, и славе будущего плода своего возвеселилась, и почтенному имени матери возрадовалась. В нетерпении считает она, как идут дни и протекают месяцы, дивится непривычному, неведомому грузу и постепенному росту плодоносного чрева от столь кратковременного укола. А те две заразы, две фурии гнуснейшие, дыша змеиным ядом, торопились снова пуститься в плаванье с преступной поспешностью. И снова на краткое время появляющийся супруг убеждает свою Психею:

“Вот пришёл последний день, крайний случай; враждебный пол и кровный враг взялся за оружие, снялся с лагеря, ряды выстроил, сигнал протрубил; уже с обнажённым мечом преступные сёстры твои подступают к твоему горлу. Увы, какие бедствия грозят нам. Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя и нашего младенца от несчастья нависшей гибели. О, если бы тебе негодных женщин этих, которых после смертоубийственной ненависти к тебе, после попранной кровной связи непозволительно называть сёстрами, не пришлось ни слышать, ни видеть, когда они наподобие сирен (Сирены — сказочные девы, завлекавшие своим пением на остров проплывающих мимо моряков, чтобы их погубить. Во времена Апулея их представляли сидящими на утёсе, о который разбиваются корабли зачарованных мореплавателей. — Прим. переводчика) с высокого утёса будут оглашать скалы своими губительными голосами!”

Заглушая речь жалобными всхлипываньями, Психея отвечала:

“Насколько знаю я, ты имел уже время убедиться в моей верности и неразговорчивости, теперь не меньшее доказательство дам я тебе душевной крепости. Отдай только приказание нашему Зефиру исполнить его обязанность и, в замену отказанного мне лицезрения священного лика твоего, позволь мне хоть с сёстрами увидеться. Заклинаю тебя этими благовонными, по обе стороны спадающими кудрями твоими, твоими нежными, округлыми, на мои похожими ланитами (Ланиты — устаревшее и поэтическое слово, означающее «щёки». — Прим. Итальянские Слова), грудью твоей, каким-то таинственным огнём наполненной, — да узнаю я хоть в нашем малютке черты твои! — в ответ на смиренные просьбы и мольбы нетерпеливые доставь мне радость обнять своих сестёр и душу верной и преданной тебе Психеи утешь этим счастьем. Ни слова больше не спрошу я о твоём лице, самый мрак ночной мне уже не досаждает, так как при мне свет твой”.

Зачарованный речами этими и сладкими объятиями, супруг её, отерев слёзы ей своими волосами, обещал ей всё исполнить и исчез, предупреждая свет наступающего дня.

А чета сестёр, связанная заговором, не повидав даже родителей, прямо с кораблей проворно направляется к обрыву и, не дождавшись появления переносившего их ветра, с дерзким безрассудством бросается в глубину. Но Зефир, памятуя царские приказы, принял их, хоть и против воли, на своё лоно и лёгким дуновением опустил на землю. Они, не мешкая, сейчас же поспешным шагом проникают в дом, обнимают жертву свою, лицемерно прикрываясь именем сестёр, и, под радостным выражением храня в себе тайник глубокого скрытого обмана, обращаются к ней со льстивой речью:

“Вот, Психея, теперь уже ты не прежняя девочка, сама скоро будешь матерью. Знаешь ли ты, сколько добра ты носишь для нас в этом мешочке? Какой радостью всё наше семейство обрадуешь? Для нас-то счастье какое, что будем нянчить это золотое дитятко! Если, как и следует ожидать, ребёнок по красоте выйдет в родителей, наверно. Купидона ты на свет произведёшь”.

Так с помощью поддельной нежности они мало-помалу овладевают душою сестры. Как только они отдохнули с дороги на креслах и освежились горячими парами бани, она принялась угощать их в прекраснейшей столовой удивительными совершенными кушаньями и закусками. Велит кифаре играть — звенит, флейте исполнять — звучит, хору выступить — поёт. Всеми этими сладчайшими мелодиями невидимые музыканты смягчали души слушателей. Но преступность негодных женщин не успокоилась и от мягкой нежности сладчайшего пения: направляя разговор к заранее обдуманной коварной западне, принимаются они с хитростью расспрашивать, кто её муж, откуда родом, чем занимается. Она же, по крайней простоте своей забыв, что говорила прошлый раз, заново выдумывает и рассказывает, что муж её из ближайшей провинции, ведёт крупные торговые дела, человек уже средних лет, с редкой проседью. И, не задерживаясь на этом разговоре, снова нагружает их богатыми подарками и передаёт для отправления ветру.

Пока, поднятые спокойным дуновением Зефира, возвращаются они домой, так между собою переговариваются:

“Что скажешь, сестрица, о такой чудовищной лжи этой дурочки? То юноша, щёки которого покрыты первым пушком, то человек средних лет, у которого уже пробивается седина. Кто же он такой, что в столь короткий промежуток времени внезапно успел состариться? Не иначе, сестрица, или негодница это всё наврала, или мужа в глаза не видела; что бы ни было правдой, прежде всего надо низвергнуть её с высоты благополучия. Если она не знает лица своего мужа, — значит вышла за какого-нибудь бога (Мифы рассказывают, что, соединяясь со смертными женщинами, боги обыкновенно скрывали своё настоящее обличье. — Прим. переводчика) и готовится произвести на свет бога. А уж если она (да не случится этого!) прослывёт матерью божественного ребёнка, я тут же на крепкой петле повешусь. Однако вернёмся к родителям нашим и, как начало тех речей, с которыми к Психее обратимся, сплетём подходящую ложь”.

Так, воспламенённые, поговорив надменно с родителями, усталые от бессонно проведённой ночи, ранним утром летят они к утёсу и, оттуда с помощью обычного ветра быстро снесённые вниз, выжимают из глаз своих слёзы и с такой хитростью начинают свою речь к сестре:

“Счастливая, ты сидишь, не беспокоясь о грозящей тебе опасности, блаженная в неведении такой беды, а мы всю ночь напролёт, не смыкая глаз, думали о твоих делах и горько скорбим о твоих бедствиях. Мы наверняка узнали и не можем скрыть от тебя, разделяя скорбь и горе твоё, что тайным образом спит с тобою по ночам огромный змей, извивающийся множеством петель, шея у которого переполнена вместо крови губительным ядом и пасть разинута, как бездна. Вспомни предсказания пифийского оракула (Оракул, предсказавший судьбу Психеи, назван здесь пифийским потому, что самое знаменитое прорицалище находилось в храме Аполлона Пифийского в Дельфах, и сам Аполлон часто называется Пифийцем. — Прим. переводчика), что провозвестил тебе брак с диким чудовищем. К тому же многие крестьяне, охотники, поблизости охотившиеся, множество окрестных жителей видели, как он под вечер возвращался с пастбища и переправлялся вброд через ближайшую реку. Все уверяют, что недолго он будет откармливать тебя, льстиво угождая кушаньями, но пожрёт, отягощённую лучшим из плодов. Теперь тебе представляется выбор: или захочешь послушаться сестёр твоих, заботящихся о дорогом твоем спасении, и, избежав гибели, жить с нами в безопасности, или же быть тебе погребённой во внутренностях жесточайшего гада. Если тебе нравится уединение этой деревни, наполненной голосами, или тайные соединения зловонной и опасной любви и объятия змея ядовитого, — дело твоё, мы по крайней мере свой долг честных сестёр исполнили”.

На бедняжку Психею, простую душой и нежненькую, ужас напал от таких зловещих слов: из головы вылетели все наставления супруга, забылись и собственные обещания, и, готовая броситься в бездну несчастий, вся трепеща, покрывшись смертельной бледностью, заикаясь, прерывающимся шёпотом начинает она говорить сёстрам такие слова:

“Вы, дражайшие сёстры, как и надо было ожидать, исполняете священный долг ваш, и те, по-видимому, не солгали, кто сообщил вам такие сведения. Ведь я никогда в глаза не видала лица своего мужа, совсем не знаю, каков он; лишь по ночам слышу я голос таинственного супруга, и мне приходится мириться с тем, что при появлении света он обращается в бегство, так что я вполне могу поверить вашим утверждениям, что он некое чудовище. Он сам часто и грозно запрещал мне искать его лицезрения и грозил большим бедствием, если я полюбопытствую увидеть его внешность. Если можете вы предпринять что-нибудь для спасения сестры вашей, находящейся в опасности, теперь же делайте, иначе дальнейшая беззаботность уничтожит благодеяние первоначальной предусмотрительности”.

Тогда, подступив через открытые уже ворота к незащищённой душе сестры своей, преступные женщины отбросили всякое прикрытие тайных ухищрений и, обнажив мечи обмана, нападают на пугливое воображение простодушной девочки.

Наконец одна из них говорит:

“Так как кровные узы заставляют нас ради твоего спасения забывать о всякой опасности, мы укажем тебе средство, давным-давно уже обдуманное нами, которое может служить единственным путём к спасению. Возьми отточенную бритву и, проведя медленно для придания большей остроты по ладони, тайно спрячь её в постели с той стороны, где ты всегда ложишься; затем хорошую лампу, до краёв наполненную маслом, ярким пламенем горящую, прикрой каким-нибудь горшочком; все эти приготовления сделай в величайшем секрете. Затем, когда он извилистыми движениями подымется, как обычно, на ложе, растянется и погрузится в глубокий покой, объятый тяжестью первого сна, соскользни с кровати босая, ступая на цыпочках как можно осторожнее, освободи лампу от покрова слепого мрака, воспользуйся для совершения славного подвига твоего помощью света, высоко воздень правую руку с обоюдоострым оружием и сильным ударом голову зловредного змея от туловища отсеки. Не будет тебе недостатка и в нашей помощи: как только убийством его ты спасёшь себя, мы поспешим сюда, с нетерпением будем ожидать и, быстро унеся вместе с тобой все это добро, просватаем тебя, принадлежащую к человеческому роду, надлежащим браком за человека”.

А сами, зажегши столь пламенными речами огонь в сердце сестры, уже совсем пылающем, быстро её покидают, сильно боясь оказаться даже поблизости от подобных несчастий, и, принесённые, как обычно, дуновением крылатого ветра на утёс, поспешно обращаются в бегство и, тотчас сев на корабли, отъезжают.

Между тем Психея, оставшись одна (хотя злые фурии тревожили её и не давали покоя), волнуется в скорби, подобно бурному морю; и хотя решение принято и душа непреклонна, всё же, готовясь протянуть руку к преступлению, она ещё колеблется в нерешительности, и противоречивые чувства отвлекают её от злого дела. Спешит, откладывает; дерзает, трепещет; отчаивается, гневается и, наконец, в одном и том же теле ненавидит чудовище и любит мужа. Но вечер уже шёл к ночи, и Психея в торопливой поспешности делает приготовления к безбожному преступлению. Вот и ночь пришла, супруг пришёл и, предавшись сначала любовному сражению, погрузился в глубокий сон.

«Амур и Психея», Никола де Куртейль (не ранее 1830; Михайловский дворец, Санкт-Петербург, Россия)

Тут Психея слабеет телом и душою, но, подчиняясь жестокой судьбе, собирается с силами и, вынув светильник, взяв в руки бритву, решимостью преодолевает женскую робость. Но как только от поднесённого огня осветились тайны постели, видит она нежнейшее и сладчайшее из всех диких зверей чудовище — видит самого пресловутого Купидона (Он же Амур  — бог любви. — Прим. Итальянские Слова), бога прекрасного, прекрасно лежащего, при виде которого даже пламя лампы веселей заиграло и ярче заблестело бритвы святотатственной острие. А сама Психея, устрашённая таким зрелищем, не владеет собой, покрывается смертельной бледностью и, трепеща, опускается на колени, стараясь спрятать оружие, но — в груди своей; она бы и сделала это, если бы оружие, от страха перед таким злодейством выпущенное из дерзновенных рук, не упало. Изнемогая, потеряв всякую надежду, чем дольше всматривается она в красоту божественного лица, тем больше собирается с духом. Видит она золотую голову с пышными волосами, пропитанными амброзией (Амброзия — пища богов; таково содержание этого понятия в древнейшую эпоху. Ко времени Апулея под словом «амброзия» стали понимать напиток, дарующий бессмертие, или благовонную жидкость, которой натираются боги. — Прим. переводчика), окружающие молочную шею и пурпурные щёки, изящно опустившиеся завитки локонов, одни с затылка, другие со лба свешивающиеся, от крайнего лучезарного блеска которых сам огонь в светильнике заколебался; за плечами летающего бога росистые перья сверкающим цветком белели, и, хотя крылья находились в покое, кончики нежных и тоненьких пёрышек трепетными толчками двигались в беспокойстве; остальное тело видит гладким и сияющим; так что Венера могла не раскаиваться, что произвела его на свет. В ногах кровати лежали лук и колчан со стрелами — благодетельное оружие великого бога.» Продолжение →