Миф об Амуре и Психее (Апулей). Часть I

Изображение: «Амур и Психея», Антонио Канова (1787-1793; Лувр, Париж, Франция)

26.02.2020

Древнегреческая мифология — это величайшее культурное наследие человечества, дошедшее до нас в богатых, подробных, живых и красочных описаниях. На протяжении столетий мифы и легенды Древней Греции вдохновляли поэтов, скульпторов, художников и писателей на создание своих шедевров, а потому знание античной мифологии — это ключ к пониманию поэзии и искусства.

Скульптура итальянского скульптора Антонио Канова (итал. «Antonio Canova») «Амур и Психея» (итал. «Amore e Psiche») — воплощение мифа о любви крылатого бога Амура (Амур — от лат. «ămor»«любовь») к смертной девушке Психее (Психея — от греч. «psykhḗ»«душа»). Впервые миф об Амуре и Психее был приведён древнеримским писателем Апулеем (итал. «Apuleio») как сказка в его романе «Метаморфозы, или Золотой осёл» (итал. «Le metamorfosi, o L’asino d’oro»; II век).

«Метаморфозы, или Золотой осёл» — жемчужина античной литературы. В аллегорической форме Апулей описывает путь человеческой души к свободе и бессмертию и те трансформации (метаморфозы), через которые ей суждено при этом пройти: «per aspera ad astra» — «через тернии к звёздам».

Миф об Амуре и Психее (перевод с латинского М.А. Кузмина). Часть I

«Жили в некотором государстве царь с царицею. Было у них три дочки-красавицы, но старшие по годам хотя и были прекрасны на вид, всё же можно было поверить, что найдутся у людей достаточные для них похвалы, младшая же девушка такой была красоты чудной, такой неописанной, что и слов-то в человеческом языке, достаточных для описания и прославления её, не найти. Так что многие из местных граждан и множество иноземцев, которых жадными толпами собирала молва о необычайном зрелище, восхищённые и потрясённые недосягаемой красой, прикрывали рот свой правою рукою, положив указательный палец на вытянутый большой, словно они самой богине Венере (У древних греков — Афродита. — Прим. Итальянские Слова) священное творили поклонение (В знак благочестивого восхищения и поклонения древние подносили правую руку к губам и целовали её. — Прим. переводчика). И уже по ближайшим городам и смежным областям пошла молва, что богиня, которую лазурная глубина моря породила и влага пенистая волн воздвигла, по своему соизволению являет повсюду милость, вращается в толпе людей, или же заново из нового семени светил небесных не море, но земля произвела на свет другую Венеру, одарённую цветом девственности.

Такое мнение со дня на день безмерно укреплялось, и растущая слава по ближайшим островам, по материкам, по множествам провинций распространялась. Толпы людей, не останавливаясь перед дальностью пути, перед морской пучиною, стекались к знаменитому чуду. Никто не ехал в Пафос, никто не ехал в Книд, даже на самое Киферу для лицезрения богини Венеры никто не ехал (В этих местах находились самые знаменитые храмы Афродиты. — Прим. переводчика); жертвоприношения стали реже, храмы заброшены, священные подушки раскиданы (Подушки, на которых расставлялись изображения богов во время особого жертвоприношения. — Прим. переводчика), обряды в пренебрежении, не украшаются гирляндами изображения богов и алтари вдовствуют, покрытые холодною золою. К девушке обращаются с мольбами и под смертными чертами чтят величие столь могущественной богини; когда поутру дева появляется, ей приносят дары и жертвы во имя отсутствующей Венеры, а когда она проходит по площадям, часто толпа ей дорогу усыпает цветами и венками.

Чрезмерное перенесение божеских почестей на смертную девушку сильно воспламенило дух настоящей Венеры, и в нетерпеливом негодовании, потрясая головой, так в волнении она себе говорит:

“Как, древняя матерь природы! Как, родоначальница стихий! Как, всего мира родительница, Венера, я терплю такое обращение, что смертная дева делит со мною царственные почести и имя моё, в небесах утверждённое, оскверняется земною нечистотою? Да неужели я соглашусь делить сомнительные почести со своей заместительницей, принимающей под моим именем искупительные жертвоприношения, и смертная девушка будет носить мой образ? Напрасно, что ли, пастырь пресловутый (Парис, сын троянского царя Приама. Рождение его сопровождалось дурными знамениями, и отец приказал бросить новорождённого на горе Иде, но его подобрал и воспитал пастух. Парис был судьей в знаменитом споре Геры, Афины и Афродиты о том, кто из них прекраснее. — Прим. переводчика), суд и справедливость которого великий подтвердил Юпитер (У древних греков — Зевс. — Прим. Итальянские Слова), предпочёл меня за несравненную красоту столь прекрасным богиням? Но не на радость себе присвоила та самозванка, кто бы она ни была, мои почести! Устрою я так, что раскается она даже и в самой своей недозволенной красоте!”

Сейчас же призывает она к себе сына своего крылатого, крайне дерзкого мальчика (Сын Венеры Амур, в греческий традиции — Эрот или Эрос, изображался юношей или мальчиком с золотыми крылышками, с луком и стрелами, колчаном и иногда с факелом. — Прим. переводчика), который, в злонравии своём общественным порядком пренебрегая, вооружённый стрелами и факелом, бегает ночью по чужим домам, расторгая везде супружества, и, безнаказанно совершая такие преступления, хорошего решительно ничего не делает. Его, от природной испорченности необузданного, возбуждает она ещё и словами, ведёт в тот город и Психею (Психея — от греч. «psykhḗ»«душа». — Прим. Итальянские Слова) — таково было имя девушки, — воочию ему показывает, рассказывает всю историю о соревновании в красоте; вздыхая, дрожа от негодования, говорит она ему:

“Заклинаю тебя узами любви материнской, нежными ранами стрел твоих, факела твоего сладкими ожогами, отомсти за свою родительницу. Полной мерой воздай и жестоко отомсти дерзкой красоте, сделай то единственное, чего мне больше всего хочется: пусть дева эта пламенно влюбится в последнего из смертных, которому судьба отказала и в происхождении, и в состоянии, и в самой безопасности, в такое убожество, что во всём мире не нашлось бы более жалкого.”

Сказав так, она долго и крепко целует сына полуоткрытым ртом и идёт к близлежащему краю омываемого морем берега; едва ступила она розовыми ступнями на влажную поверхность шумящих волн, как вот уже покоится на тихой глади глубокого моря, и едва только пожелала, как немедля, будто заранее приготовленная, показалась и свита морская: здесь и Нереевы дочери (Нереиды, морские нимфы, дочери царь острова Сими Нерея. — Прим. переводчика), хором поющие, и Портун (Портун — римский бог портов и пристаней. — Прим. переводчика) со всклокоченной синей бородой, и Салация (Салация — богиня бурного моря. — Прим. переводчика), складки одежды которой полны рыбой, и маленький возница дельфинов Палемон (Миф рассказывает, что царь Атамант, которого богиня Гера лишила рассудка, хотел убить свою жену Ино, но та вместе с сыном Меликертом бросилась в море. Оба почитались как морские божества-спасители: Меликерт — под именем Палемона. Возницей дельфинов он назван потому, что труп мальчика, по преданию, был вынесен на берег дельфином. — Прим. переводчика); вот по морю здесь и там прыгают тритоны: один в звучную раковину нежно трубит, другой от враждебного солнечного зноя простирает шёлковое покрывало, третий к глазам госпожи подносит зеркало, прочие на двухупряжных колесницах плавают (Тритоны — второстепенные морские божества, изображавшиеся в виде полулюдей-полурыб. — Прим. переводчика). Такая толпа сопровождала Венеру, которая держала путь к Океану (Океан — бог величайшей мировой реки, которая омывает всю землю; моря и все реки получают от неё свои воды. — Прим. Итальянские Слова).

Между тем Психея, при всей своей очевидной красоте, никакой прибыли от прекрасной своей наружности не имела. Все любуются, все прославляют, но никто не является — ни царь, ни царевич, ни хотя бы кто-нибудь из простого народа, кто бы пожелал просить её руки. Дивятся на неё, как на божественное явление, но все дивятся, как на искусно сделанную статую. Старшие две сестры, об умеренной красоте которых никакой молвы не распространялось в народе, давно уже были просватаны за женихов из царского рода и заключили уже счастливые браки, а Психея, в девах вдовица, сидя дома, оплакивает пустынное своё одиночество, недомогая телом, с болью в душе, ненавидя свою красоту, хотя она всех людей привлекала. Тогда злополучный отец несчастнейшей девицы, подумав, что это знак небесного неблаговоления, и страшась гнева богов, вопрошает древнейшее прорицалище — милетского бога (То есть Аполлона, один из оракулов которого находился в селении Дидим близ Милета. — Прим. переводчика) — и просит у великой святыни мольбами и жертвами для обездоленной девы мужа и брака. Аполлон же, хотя и грек и даже иониец (Житель Ионии, той части побережья Малой Азии, где находились греческие колонии. — Прим. переводчика), из уважения к составителю милетского рассказа даёт прорицание на латинском языке:

“Царь, на высокий обрыв поставь обречённую деву

И в погребальный наряд к свадьбе её обряди;

Смертного зятя иметь не надейся, несчастный родитель:

Будет он дик и жесток, словно ужасный дракон.

Он на крылах облетает эфир и всех утомляет,

Раны наносит он всем, пламенем жгучим палит.

Даже Юпитер трепещет пред ним и боги боятся.

Стиксу внушает он страх, мрачной подземной реке.”

Услышав ответ святейшего прорицателя, царь, счастливый когда-то, пускается в обратный путь недовольный, печальный и сообщает своей супруге предсказания зловещего жребия. Грустят, плачут, убиваются немало дней. Но ничего не поделаешь, приходится исполнять мрачное веление страшной судьбы. Идут уже приготовления к погребальной свадьбе злосчастнейшей девы, уже пламя факелов чернеет от копоти и гаснет от пепла, звук мрачной флейты переходит в жалобный лидийский лад (Древние греки и римляне различали в музыке несколько тонов, или ладов; о них сам Апулей пишет во “Флоридах” так: “Простота эолийского лада, богатство ионийского, грусть лидийского, благочестие фригийского, воинственность дорийского” [отрывок 4-й]. — Прим. переводчика), и весёлые гименеи оканчиваются мрачными воплями, а невеста отирает слёзы подвенечной фатой. Весь город сострадает печальной участи удручённого семейства, и по всеобщему согласию тут же издаётся распоряжение об общественном трауре.

Но необходимость подчиниться небесным указаниям призывает бедненькую Психею к уготованной муке. Итак, когда всё было приготовлено к торжеству погребального бракосочетания, трогается в путь в сопровождении всего народа, при общей скорби, похоронная процессия без покойника, и заплаканную Психею ведут не как на свадьбу, а как на собственное погребение. И когда удручённые родители, взволнованные такой бедой, медлили совершать нечестивое преступление, сама их дочка такими словами подбодряет их:

“Зачем долгим плачем несчастную старость свою мучаете? Зачем дыхание ваше, которое скорее мне, чем вам, принадлежит, частыми воплями утруждаете? Зачем бесполезными слезами лица, чтимые мною, пятнаете? Зачем темните мой свет в очах ваших? Зачем рвёте седины? Зачем грудь, зачем сосцы эти священные поражаете ударами? Вот вам за небывалую красоту мою награда достойная! Поздно опомнились вы, поражённые смертельными ударами нечестивой зависти. Когда народы и страны оказывали нам божеские почести, когда в один голос новой Венерой меня провозглашали, тогда скорбеть, тогда слёзы лить, тогда меня, как бы уже погибшую, оплакивать следовало бы. Чую, вижу, одно только название Венеры меня погубило. Ведите меня и ставьте на скалу, к которой приговорил меня рок. Спешу вступить в счастливый этот брак, спешу увидеть благородного супруга моего. Зачем мне медлить, оттягивать приход того, кто рождён всему миру на пагубу?”

Сказав так, умолкла дева и твёрдой уже поступью присоединилась к шествию сопровождавшей её толпы. Идут к указанному обрыву высокой горы, ставят на самой её вершине девушку, удаляются, оставив брачные факелы, освещавшие ей дорогу и тут же угасшие от потока слёз, и, опустив головы, расходятся все по домам. А несчастные родители её, удручённые такою бедою, запершись в доме, погружённые во мрак, предали себя вечной ночи. Психею же, боящуюся, трепещущую, плачущую на самой вершине скалы, нежное веяние мягкого Зефира (Тёплый западный ветер, дующий с побережья Атлантического океана. — Прим. Итальянские Слова), всколыхнув ей полы и вздув одежду, слегка подымает, спокойным дуновением понемногу со склона высокой скалы уносит и в глубокой долине на лоно цветущего луга, медленно опуская, кладёт.» Продолжение →